Летопись клана Кровавой Луны

Глава первая. О том, что было найдено в Сухой Чаше

Записано девятого августа со слов тех, кто вернулся

Четвёртый день красный камень вёл их на север, и чем дальше они шли, тем чаще в толще песчаника проступало иное – чёрное, стеклянистое, гладкое, вещество, которое не должно расти в камне и тем не менее росло. К вечеру четвёртого дня стены разошлись.

Чаша открылась внезапно, будто камень расступился, чтобы дать место чему-то, чего сам не желал вмещать. На дне стояла мутная недвижная вода, отступившая от собственных берегов на десяток шагов. Вокруг стояли дома с воспоминанием о крышах, торчало серое мёртвое колесо. Ни дыма, ни собак, ни голосов. Только ветер таскал песок через отворённые двери, туда и обратно, с упорством, наводившим на мысль о дыхании.

Они обыскали всё, и в этом состояло первое, что их встревожило. Не разграбленность – вычищенность: полы выметены дочиста, из стен вынуты даже гвозди. Люди, покидающие жильё в спешке, оставляют за собой сор своей жизни. Здесь сора не было вовсе.

В сарае нашлись бочки, полные человеческой мочи в количестве, которого не объяснить ни нуждой, ни обрядом. Их закрыли и более к ним не возвращались. Единственным живым существом в Сухой Чаше была мышь: она вышла к Геморрою сама, безбоязненно, будто ждала, и никто не понял, чем она питалась там, где не осталось ни зерна.

У дальнего кострища сидел человек и смотрел на северные скалы. Он назвался Тишаком, охотником, и первым, что произнёс, обращаясь к живым людям после неведомо какого срока одиночества, была просьба говорить тише.

Зверя в скалах взяли вместе. Он вышел единожды, с рёвом, в котором различался смех, и пал скорее, чем страх успел оформиться в мысль. Зефир сел над тушей с ножами и разбирал её долго, с удовольствием, о природе которого лучше не рассуждать.

Когда охотник воротился, ему объяснили – спокойно, без возвышения голоса, что страшнее всякого крика, – что Сухая Чаша отныне принадлежит клану, и он вместе с нею. Он поглядел на говоривших, затем на останки зверя, и согласился.

Спутников у него оказалось двое: Ржа, у которого под подвязанным рукавом не было руки, и Куль, который выбежал первым и осведомился, не следует ли пришедших пристрелить. Кель-Тарас поговорил с ним, и он передумал скоро.

Ночь та решила больше, чем решают сражения. Однорукий стоял подле Кель-Тараса, и они курили кальян, и добрая половина уговора о том, чем станет это место, прошла через дым. Куль вызвал Зефира состязаться в стрельбе и проиграл всё, что можно проиграть за вечер: сперва смеялся, затем умолк, затем отдал арбалет и ушёл в темноту.

Тогда же, с высоты сторожевой вышки, Геморрой заметил скелет.

Кости лежали у стены, и стена держала их цепью. Прикосновение отбросило его прочь – беззвучно, без гнева, с безличной уверенностью явления природы. Он поднялся и коснулся вновь. И вновь. И лишь тогда Харон произнёс то, чего не знал более никто: перед ними останки молодой асмийки, прикованной за неисполнение договора, и подобное не снимают.

Они пытались и не смогли. Кости остались дотягивать срок, которого не отменяет и смерть, – и мысль о том, что счёт этому сроку где-то ведётся до сих пор, не оставляла их всю ночь.

К полуночи охотник рассказал им о пещере.

Пауки падали с потолка беззвучно. Они горели изнутри – не пламенем, но чем-то, что удерживало жар в теле твари, не сжигая её. Их перебили; Зефир вскрыл убитому брюхо, съел то, что нашёл внутри, и до самого выхода не боялся огня.

Кристаллы дались тяжело и глупо, и в этом больше правды о них, нежели во всех их победах. Они поддевали и ловили, и камень лопался в ладонях; тянули верёвку над лавой, ползли, добывали ещё и разбивали ещё. И лишь много позже кто-то произнёс простейшее: их надлежит обнять и держать.

Затем случилось то, ради чего эта ночь будет пересказываться. Харон шагнул сквозь валун, заваливавший дальнюю каверну, и оказался по ту сторону один, в запертой каменной полости. Оставалось две минуты. Их достало: луч ударил в кристалл над завалом, и глыба сошла разом, будто снятая с полки, не тронув его ни на палец.

А за нею пробудилось то, что там спало. Оно горело так, что в каверне стало светло, как в полдень наверху. Его одолели; тело раскололось надвое, из половин поднялись двое, меньших и злее, – одолели и этих. Зефир протянул в угли руку, которая не была ему рождена, и извлёк ядро, целое, тяжёлое и тёплое, как чужое бьющееся сердце.

В глубине стояла дверь. Она подалась легко – гораздо легче, чем следовало бы поддаваться двери, простоявшей запертой дольше, чем существует память о людях в этих краях. Я не берусь утверждать, что им её отворили. Я лишь свидетельствую, что она отворилась.

Наверх они вынесли четыре больших синих камня и семь малых, ядро, чужой арбалет и мышь. Их ждала стоянка, со вчерашнего дня именуемая их стоянкой, и трое людей, со вчерашнего дня им принадлежащих.

Сухая Чаша, из которой всё выпили и ушли, впервые за многие годы кому-то понадобилась. И всё чаще думается, что это верно в обе стороны.

За открытой дверью было темно. В ту ночь туда не пошёл никто.

Никто из них.

Летопись шестая

Рассказ картёжника Тарима человеку, ехавшему на запад

— Дорога открыта, дружище. Можешь ехать хоть завтра.

Нет, я не шучу. Полгода была закрыта, теперь открыта. Тебе повезло - ты приехал после.

Сядь. Воды? Вот, бери мою, у меня целый кувшин, я сегодня богатый. Только сядь, потому что если ты поедешь туда, не зная, кто сидит на воде, ты доедешь до перешейка и начнёшь торговаться так, как торгуются с бандитами. А с ними так нельзя.

Я расскажу. Всё равно мне сегодня не с кем играть.

Их было пятеро, и вошли они с востока, что уже странно: с востока идут только те, кто заблудился. Впереди асм, красно-бурый, в трещинах, рога чёрные, волосы в узел. Глаза жёлтые и светятся, и он всё время немного улыбается. Его зовут Харон.

За ним хейльдрин, белый, как известь, с голым торсом и в плаще до земли. По руке синяя татуировка, которая горит сама. В этой земле хейльдрину как в печке, и он весь вечер сидел так, будто ему всё равно, и по нему было видно, чего это стоит.

Третьим - Илистар, крит, латы белые с золотом, на щите звезда в восемь концов. Дружище, я тридцать один год смотрю на людей и оцениваю их с порога, это у нас в крови. Я посмотрел на него и подумал: паладин ордена. Ошибся ровно на всё.

Четвёртый - Зариэль, аэлдари, белые волосы, красные глаза, лицо скучающее. Я запомнил его последним. Ты поймёшь почему.

Пятый - гонд. Про гонда объяснять не надо. Он вошёл в дверь боком, потому что прямо не пролезал.

Двое из них были в клане третий день. Их подобрали в дюнах, где они вдвоём дрались с пустынным скорпионом ростом с телегу, и гонд, когда панцирь треснул, разобрал зверя руками, как разбирают телегу на дрова. Это мне рассказали, я не видел. Но в такое я верю сразу.

II

Первым делом они попали к Юсте в лавку, и там я всё про них понял. Точнее, решил, что понял.

Юста продаёт проезжим обсидиан, шнурки, фляги и платки от солнца, и она вцепилась в асма, как клещ в собаку. Тот стал торговаться за графин. Дружище, они торговались двадцать минут. Он уходил от прилавка. Он возвращался. Он находил скол на горлышке, которого там не было. Она смеялась и не собиралась уступить и медяк, но, не устояв переде харизмой асма, уступила три. Графин он купил. И ещё две рубахи с конями, которые рисует их дочка - она в конюшне внизу, она заигрывала с ним всю дорогу, а он смотрел на полки.

Я стоял на лестнице и думал: ждать он умеет, любит долгую игру, с этим за стол лучше не садиться. Но все же я сел, уж очень люблю хороших игроков. Ты видишь, к чему я веду.

III

Играли втроём: асм, хейльдрин и я.

Первые круги я забирал всё. Я говорил с ними про дорогу, про цены, про то, как всё было раньше, а раньше всё было лучше, ты знаешь. Монеты шли ко мне ребром ладони. Хейльдрин играл как варвар: он ставил, потому что ему было скучно не ставить.

А потом я пошёл ва-банк.

Не спрашивай зачем. Я тебе объясню, а ты не поймёшь, потому что понять это может только тот, кто сидел. Я пошёл ва-банк, потому что мне было хорошо. Вот и вся причина. Мой отец говорил: жадность глупца - это не когда ты хочешь много, а когда ты хочешь ещё немного.

Я остался пустой в один заход.

Асм посмотрел на мои ноги и сказал:

— Хорошие сапоги.

Я знал, что он это скажет. Я сам бы это сказал. Это были сапоги извилистого пути, дружище, в них ты уходишь на пятнадцать шагов туда, где уже стоял, и стены тебе не помеха. Их не куют, их накладывают, и тот, кто мне их отдал, отдавал не по своей воле.

— Один кон, - говорю. - Против сапог.

Я согласился, потому что до сих пор считал себя за этим столом лучшим. Вот это и была вся моя ошибка, а не кости. Кости были просто костями.

Он надел их сразу, не отходя от стола. Прошёлся по залу. Хейльдрин заржал.

Перчатки остались при мне. Их я не поставил. Я, слава Торгу, ещё не совсем дурак - я дурак ровно наполовину, и это, если хочешь знать, самая опасная половина.

IV

Пока мы играли, паладин разговорился с хогом у стойки.

Хог начал рассказывать про себя. Он у нас говорит редко, и если начал - надо дослушать. Паладин не дослушал. Не помню, что он сказал, но сказал он это тем тоном, каким говорят прислуге. Наверху под крышей играли на трубе. Труба взяла ноту и на следующую не пошла.

— Могу отделать тебя прямо здесь, - говорит хог.

И тут - вот это ты запомни, если поедешь дальше и будешь заезжать сюда - снизу поднимается Юста. Она говорит ровно одну фразу:

— В доме не дерутся.

— Выйдем на улицу - сказал паладин

V

Смотреть вышли все. Хореш вытер стойку, положил тряпку и поднялся на балкон последним - он за вечер говорит слов десять и все по делу, но посмотреть вышел и он.

Хог достал револьвер.

Ты не с этих краёв, поэтому смотри не на ствол, а на барабан. Барабан у него пустой. Он всегда пустой - я заглядывал, когда хог оставлял его на стойке и отходил к бочке. Шесть чёрных дырок и ничего внутри, и никогда там ничего не было.

А свет из него всё равно выходит. По слову.

Кто про это не знает - обходит стойку по дуге. Кто знает - обходит шире.

Он поднял руку и разрядил в паладина всю обойму.

А паладин пошёл вперёд. Прямо сквозь. Латы у него белые с золотом, и на закате во дворе они горели, как окно. Он дошёл и достал хога мечом. Дважды. Я стоял на балконе и, честно тебе скажу, начал пересчитывать ставки.

И тогда хог взял его серебряной рукой за нагрудник и шагнул в сторону.

Не в сторону двора. В сторону.

Их не было один вдох. Во дворе за этот вдох стало жарче, чем было в полдень, и запахло горелым камнем. Потом паладин выпал обратно на глину, и подняться он не смог. Гихена коротка, если тебя проносят через неё за шиворот.

Хог убрал револьвер и пошёл к лестнице. Он не добивал. Он просто закончил и шел за очередным стаканом "Драконьего виски". И тут с балкона спрыгнул гонд.

Он приземлился так, что у меня в кружке подпрыгнуло. Взял хога за плечо и сказал: — Ты не закончил. Он дышит.

Паладин встал. Утёрся, залечил себе, сколько было, и пошёл снова - и заметь, он не в грудь бил. Он бил в лицо, в кольцо, которое хог носит в носу. Он собирался снять кольцо вместе с носом.

Хог вывернулся и уронил его второй раз.

Потом поднялся в бар. Никто не сказал ни слова. Хореш поставил перед ним кружку раньше, чем он попросил, - и вот это, дружище, была единственная честная оценка за весь вечер.

VI

Хейльдрин подсел ко мне и спросил:

— Кто он вообще такой?

Джони Сильвер-Клык. Сорок четыре года, хог, медный, с серебряным клыком. Дуэлянт. Не «хороший стрелок», не «опасный человек» - дуэлянт, которому в этих краях не нашли равного, и искали, поверь мне, искали. Он сидит здесь третий день. Каждый вечер до закрытия, пьёт медленно и одно и то же.

— А чего сидит? - спрашивает хейльдрин.

Хорошая мысль, сказал я. Спроси у него сам.

VII

Джони второй раз за вечер начал ту же историю, и на этот раз его дослушали.

Был взрыв. В нём погибла вся его семья, и в нём же ему оторвало руку ниже локтя. Серебро он носит с тех пор - двадцать лет.

Серебро мягкое, дружище. За двадцать лет запястье выработалось. Кисть держит хват через раз, а по утрам не разжимается вовсе, и он греет её о кружку, пока не отпустит. Он положил руку на стойку и показал. Просто положил и показал, как товар.

Руку ему всё это время перебирал Дуглас, кузнец, хог, знакомы двадцать лет. Это не заказчик и мастер, это единственная его настоящая дружба, а таких вещей в пустыне не покупают ни за какие деньги, я тебе как торговец говорю.

Дуглас отлил ему новую кисть. Медь с серебром, живой сустав, полгода работы. Сел в повозку, вёз её западной дорогой - другой дороги в эту дыру нет.

У них парный камень сообщений, одно короткое слово в сутки. Через камень Джони разобрал: обоз взяли на перешейке, всех прочих через неделю отпустили, а Дугласа держат. Двадцать ублюдков его охраняют, дружище.

VIII

А теперь про аэлдари. Про того, скучного.

Он подсел ко мне под конец вечера с таким лицом, будто делает мне одолжение, и предложил игру для детей: камень в одной руке, угадывай.

Я торгую и играю всю жизнь. Я знаю, чем такие игры кончаются, и я знаю единственный способ их выиграть.

— Беру эту, - говорю. - Но сначала открой другую.

Он открыл. Ладонь была пустая.

Дружище, я смотрел в неё. Я смотрел в неё в упор с двух шагов, и она была пустая, и камень оказался во второй - ровно в тот миг, когда первая раскрылась. Не раньше. Я видел, что он появился, и не видел, откуда.

Сорок серебряных.

Я тебе не про деньги говорю. У нас, у мусуфов, есть дар - мы всегда знаем, на сколько нас обманывают. Не догадываемся, а знаем, как ты знаешь, что вода тёплая. Так вот, в тот вечер я не знал ничего.

Он забрал сорок серебряных и вернулся к своим с тем же скучающим лицом. На вещи я больше не играю, у меня их больше нет.

IX

Ночью гонд и аэлдари ушли искать еду. Тут у дороги стоял человек. Телега со сломанной осью, костёр, курица на палке. Мусуф, лет пятидесяти, звали Дарум. Возчик. Вёз товар из Круга Оттисков, влетел в темноте на камень.

Я лично его не знал. Но я знаю таких как он, торгашей. У него на поясе была бляха перевозчика и одно кольцо - у нас даже нищий носит одно украшение, иначе ты не человек, а просто ноги в пыли.

Его выпили досуха и сожгли на его же костре. Понимаешь ли ты, что я тебе сейчас сказал. Выпили. Досуха. В земле, где водой клянутся.

Утром я вышел и увидел телегу с курицей в золе, и мне стало холодно на солнце. Никто её не тронул до сих пор. Она вон там стоит, за поворотом, можешь посмотреть по дороге.

Где-то в Круге Оттисков до сих пор ждут товар и человека, который его вёз.

Вот это и есть та цена, дружище, которую я тебе продаю вместе с открытой дорогой. Хочешь ехать - езжай. Но знай, кто её открыл.

X

Утром они сложили то, что рассказал Джони, с картой, которую им дал Тишак из лагеря у Сухой Чаши. У Тишака, кстати, теперь галстук. Галстук в пустыне значит, что у человека появились партнёры, и я бы на месте Тишака хорошенько подумал, кто кому партнёр.

Место сошлось одно. Старый аванпост на полуострове. Перешеек шириной в две телеги, с трёх сторон вода, и воды в той земле больше нет нигде на много дней пути. Кто держит озеро, тот держит дорогу и продаёт её по своей цене. Держали её чужие.

Дальше я не видел. Пришлось раскошелиться за подробности.

Я заплатил три серебряных возчику, который шёл следом, и ещё две за истории - курнгу, который теперь стоит у тех ворот и который стоял за ними в тот день. Курнги врут, но врут в одну сторону.

План у клана был осторожный. Подойти, посмотреть, вернуться за Джони и брать место вместе с ним. Плана не случилось. Гонд вышел вперёд и снёс ворота с ноги.

Дальше рассказывать почти нечего, и в этом весь ужас. Из-под навесов побежали курнги, барнаки, боргаши, и первые падали под ноги вторым. Аэлдари встал сзади и весь бой отматывал назад каждое неудачное мгновение - курнг сказал: «Он смотрел на нас, и то, что уже случилось, переставало быть». Паладин поднял из земли двух скелетов и пошёл с ними вдоль стены. Хейльдрин влез в самую гущу, где до него дотянуться легче всего, и был этому рад. Гонд шёл сквозь толпу и рвал глотки, и толпа расступалась не потому, что хотела.

Под конец асм и аэлдари сбросили в один угол по огненному шару, и десяток мелких кончился разом.

Тридцать голов, дружище.

Курнг поведал: он успел добежать до угла и обернуться. Один раз. Пока он бежал и оборачивался, всё кончилось.

Ещё он сказал, что после боя паладин ходил по лагерю и выбирал среди раненых. Выбрал одного, живого, и увёл за навесы. Что там было, курнг не знает и знать не хочет, а я не стал доплачивать за подробности. Мне же потом не заснуть.

XI

А хозяйка в это время сидела в башне и дописывала бумагу.

Вэй'Иссэн её зовут. Лелл'нар, из подземных городов, изгнанница. Одета в чёрное, приталенное, городской работы. И чистое.

Ты сейчас пропустил это мимо ушей. Не пропускай. В том лагере пыль в воде, пыль в еде и пыль в постели, там нет чистого ни у кого и никогда, а у неё чистое. За одну эту рубаху я бы отдал всё остальное добро, какое там лежало.

Она собирала это войско полгода. Она вышла на шум с арбалетом и с пером, забытым в другой руке.

— Отчего у меня все мертвы? И кто вы такие?

Гонд дошёл до неё раньше, чем она подняла арбалет. Хейльдрин шёл следом, и по его лицу читалось всё, что он собирается сделать, - и ты знаешь, я почти жалею, что она этого избежала.

Между ними встал асм. Тот самый, который двадцать минут торговался за графин. Он назвал условия сразу, как цену. Она сдаётся, отдаёт свои планы, служит клану и первым делом отдаёт кузнеца. Взамен остаётся жива.

Под чужой рукой на горле соглашаются на что угодно. Она согласилась. Она умная - она согласилась ровно в тот момент, когда цена была лучшей из возможных, и ни секундой позже.

Дугласа вывели из башни. Неделя в плену, у горна, и за неделю он не пожаловался ни разу. Не начал и теперь. Только прикрыл глаза ладонью - отвык от такого света.

Он спросил про свёрток, который вез своему драгоценному и единственному другу. Барнаки развернули его в первый же вечер, дружище. Они увидели медь с серебром и поняли ровно то, что могли понять. Кисть с живым суставом, которую Дуглас лил полгода, пошла в горн.

Из неё отковали щит. Обычный щит, чтобы держать перед мордой в драке.

Вот теперь считай со мной, ты же торговец. Полгода работы мастера. Двадцать лет дружбы. Рука, которая по утрам не разжимается, и надежда на то, что она разожмётся. И на другой чаше - кусок железа, который любой кузнец в любом городе сделает за день из чего угодно.

Такой сделки я в жизни не видел. И заметь: её никто не заключал. Она просто случилась, потому что кто-то не понял, что держит в руках.

XIII

Оттиск они поставили в Круге, у Хаддума.

Хаддум монет не берёт вообще. Он берёт истории. Ему рассказал паладин - свою, целиком, не жалея подробностей. Я бы дорого дал послушать, но меня там не было, а такие вещи в пересказ не идут.

За историю Хаддум объяснил им, что такое цветные кристаллы. Это души, которые бегут из Гихены, а бежать оттуда некуда, и они запираются в первом попавшемся камне. Синий - обычный смертный. Красный - тот, кто побежал уже под пытками, и оттого камень налит болью и лопается от удара. Зелёный - душа животного, которое кто-то любил, а оно всё равно попало туда. Оранжевый - душа демона. Оранжевый киркой не берут, нужен особый бур.

Асм хотел пообещать, что сохранит ей жизнь. И осёкся. Прямо на слове осёкся, дружище, - я бы этому человеку налил.

Потому что в Круге слова значат ровно то, что значат. Пообещал сохранить жизнь - отвечай за жажду, за старость, за чужой нож в спину, за то, что она подавится костью. Он это увидел за секунду до того, как сказал.

Он пообещал, что не убьёт её сам, а Она пообещала служить верно, не предавать клан Кровавой Луны и делать, что велят.

Печать легла на обе ладони.

XIV

Вот и всё, дружище. Дорога открыта. Езжай.

Только знай, кто теперь сидит на воде: чистая женщина из-под земли, семь или восемь уцелевших курнгов, кузнец, у которого появился новый дом, и пятеро, которые за полминуты купили себе озеро, не заплатив ни монеты.

И вот что я тебе скажу напоследок, а потом мы всё-таки выпьем.

Видишь, наверху сидит хог с серебряной рукой? Он там каждый вечер до закрытия, пьёт медленно и одно и то же.

Он ещё не знает и кто-то должен ему сказать.

Не смотри на меня. Я картёжник. Я плохие новости не продаю, я их только покупаю, - и знаешь, дружище, за эту я бы доплатил, лишь бы её у меня забрали.

— …и вот так они убили дракона. Последний удар, хруст чешуи, и огромная туша рухнула прямо в озеро, и вода выплеснулась на три деревни вокруг.

— Ого-о-о! Пап, вот это история! А есть ещё? Про джиннов! Ты обещал.

Отец поправил одеяло и улыбнулся в усы.

— Есть одна, Мирко. Только она длинная. И местами страшная.

— Я не боюсь!

Часть первая. Три монетки

— Далеко-далеко, в пустыне, где песок горячий, как печка, стоял колодец из жёлтого камня. А в колодце жил джинн. Он умел исполнять желания. Только каждое — по-своему. Попросишь у него лошадку…

— …а он даст лошадку?

— А он даст тебе лошадиный хвост. Пришитый. К тебе. Желание же исполнено.

Мирко прыснул в подушку.

— И вот однажды к колодцу пришли трое. Первой была Йор. Она искала колодец нарочно, потому что слышала: джинн может дать камень, который меняет человека изнутри. Йор хотела стать друидом. И джинн её ждал, он сам её звал.

Вторым был Илистар, паладин в тяжёлых доспехах. Он просто загулял по пустыням недалеко от клана и заблудился. А раз уж встретил джинна, решил: почему бы не подружиться?

А третьим был Ви-Талик Миямото. Его никто не звал, его будто за ручку привела неведомая судьба. Ви-Талик сказал: «Хочу меч. Настоящий клинок воина».

— И джинн дал?

— Джинн сказал: «Бросьте монетку в колодец». Они бросили. И колодец их проглотил. Раз, и нет никого. Только три монетки на дне звякнули.

Часть вторая. Казематы крови

— Очнулись они в подземелье, в казематах крови. Семь комнат по кругу, а в середине восьмая, с каменным алтарём. И каждая из семи была про один грех. А первым, кого они увидели, был ОрХан.

— Кто это?

— Народ такой, похожий на зайцев. И этот ОрХан бегал по кругу. Бегал, бегал и никак не мог остановиться. Йор сразу бросилась его ловить, чтобы прикончить, а остальные пошли смотреть комнаты.

Первая комната была как раз этого бегуна. Всё разломано, стены исцарапаны, будто кто-то долго пытался выбраться. А книжки и бумаги лежали нетронутые, ни одна не открыта.

— Он не любил читать?

— Он грустил, Мирко. Долго-долго грустил и ничего не делал. Это грех, называется уныние. И его прокляли: раз не хотел двигаться, будешь бегать вечно.

— Нечестно.

— Джинны вообще не очень про честность, сынок.

Во второй комнате жила дама с ребёночком. Только ребёночек был не от мужа, а от другого дяди. Это была комната похоти. Что там было дальше, я тебе рассказывать не буду. Скажу только, что даму герои там и оставили. Навсегда. А к ребёночку мы ещё вернёмся.

В третьей комнате, комнате гнева, сидел капитан стражи. Злющий. Всю жизнь на всех орал и всех бил, а теперь сидел в яме посреди своей мёртвой стражи. Герои с ним подрались и победили.

А четвёртая комната была самая противная. Там шёл пир. За огромным столом сидел толстый-претолстый хозяин, ел без конца, кормил гостей и героев усадил. Только мясо там было… мясом самых разных народов. Хозяин пира ел всех подряд.

— Фу-у-у!

— Вот и я говорю: фу. А Ви-Талик даже попробовал кусочек. На секундочку поддался, но вовремя остановился.

— Фу, Ви-Талик!

— Тогда герои решили пробраться на кухню. Йор достала из волшебной сумки камешек и бросила, и камешек стал огромным козлом! Пока все глазели на козла, герои проскользнули к повару и увидели, из чего тут готовят. Тогда они убили хозяина пира и забрали его желудок.

— Зачем им желудок?

— Терпение.

Пятая комната, комната алчности, была засыпана золотом. Горы монет, сундуки, волшебные вещи. А посреди сидел казначей: один огромный глаз, огромный живот, и весь в золоте. Ви-Талик сразу полез за монетами, он был уверен, что это морок. А они были настоящие. И тут он увидел меч. Тот самый. И схватил его, не раздумывая.

— И что?

— И потерял пальцы. В комнате жадности за жадность берут плату пальцами.

Мирко спрятал руки под одеяло.

— А Илистар тем временем искал себе доспехи и пытался понять, что вокруг творится. А Йор приставала к каждому: «Ты не знаешь, где камень? А ты? А что за камень, знаешь?» Всех замучила.

— А что в средней комнате, с алтарём?

— На алтаре сидел Крюк. Огромный, сшитый из мяса, а вместо руки крюк. Сидел он там четыреста лет. Когда-то он тоже пришёл к джинну, хотел вернуть свою собаку. А джинн сказал: «Посиди-ка здесь, присмотри за местом». Крюк поднялся на алтарь и стал смотрителем, а прежний смотритель исчез. Понимаешь?

— Выйти можно, только если кто-то сядет вместо тебя?

— Вот именно. Только оставаться никому не хотелось. И герои придумали: надо сшить нового смотрителя. Из проклятых кусочков, по одному из каждой комнаты. Вот зачем был желудок. Зайцу-бегуну отрезали ноги. Капитану стражи — руки. Хозяину пира вырезали желудок. А тело казначея забрали целиком, на туловище.

— Пап, это страшная история.

— Я предупреждал. Остановимся?

— Нет! Дальше!

Часть третья. Ещё три монетки

— Пока первые трое бегали по казематам, к колодцу пришли ещё трое. Харон, глава клана Кровавой Луны, со всеми церемониями поздоровался с джинном и сказал: «Мне ничего не нужно, я просто посмотреть». Но монетку бросил. Зариэль попросил узнать побольше о магии. А Кельтарас сказал джинну: «Отстань от меня». И тоже бросил монетку.

Внизу они встретили Йор, Илистара и Ви-Талика. Непройденных комнат оставалось две.

В комнате зависти сидели три брата и лежала книга. Ви-Талик открыл её, а это судебное дело. И в голове у него зазвучал голос: «Начинай заседание». В руке появился молоток, остальных он рассадил по краям комнаты, и они стали присяжными.

— Как в настоящем суде?

— Как в настоящем. Ви-Талик выслушал всех трёх братьев, выслушал присяжных и вынес приговор. А палачом назначил Харона.

— Но Харон же главный!

— В клане. А Ви-Талик в клане не состоит. Так что Харону пришлось вырезать виновному глаза. Харон долго тянул и попробовал переложить это на Йор, но Йор отказалась. А пока приговор не исполнялся, судью било болью прямо в голову.

— Бедный Ви-Талик.

— И это ещё не всё, что с ним случится.

Последней была комната гордыни. А в ней Лорд Грифонов, старый лорд с маленькой крепостью, который ни разу в жизни ни перед кем не склонил головы. За это его и прокляли. А ему и нормально: сидит на троне, рядом четыре пустых доспеха на коленях. Входят герои, а он им: «На колени!»

— А они?

— А они гордые. Кельтарас начал буянить и вызвал лорда на дуэль, а Илистар тут же наложил заклинание дуэли и очертил арену. И это был самый неловкий бой на свете. Сначала упал лорд: промахнулся и поскользнулся на ковре. Потом упал Кельтарас: тоже промахнулся и тоже поскользнулся на ковре.

Мирко захохотал так, что стукнулся головой о спинку кровати.

— Но лорд всё-таки проиграл. И впервые в жизни смирился. И сам отдал свою голову.

— А ребёночек?

Отец вздохнул.

— Нужно было сердце. Зариэль, Мирко, вампир. Он подошёл к ребёнку спокойно, будто так и надо, достал кинжал и забрал сердце.

Мирко притих.

— Это очень плохо, сынок. Наши герои не добрые рыцари из сказок. Они клан Кровавой Луны. Злодеи. Помни это.

Теперь у них было всё: ноги, руки, туловище, желудок, сердце, глаза и голова. Йор сшила из этого слугу, аккуратно, стежок к стежку. Кельтарас ещё пытался вынуть глаза из прежней головы, но они лопнули. А слугу назвали Пушок.

— Пушок?!

— Хорошее имя. Потом герои сместили Крюка и по одному поднимались на алтарь и исчезали. Последним Илистар приказал Пушку: «Поднимайся». И Пушок послушно сел. А Йор оставила ему своего бульдога, чтобы не было одиноко.

— Это грустно.

— Немножко, да.

Часть четвёртая. Деревня у Дерева

— Кровавый портал перенёс их в лесную деревушку. Героев там не знали. А вот про Кровавую Луну слышали: старейшина был уверен, что скоро придёт Кровавая Луна и нападёт на Дерево. Он думал, это луна станет красной. Он и не знал, что это клан.

А всё потому, что старейшина тоже ходил к джинну. Огромное Дерево кормило деревню, поило, лечило лес и растило зверей. А потом начало умирать. И старейшина пожелал: «Хочу защитить Дерево». Только на Дерево никто не нападал. А как защитить то, на что никто не нападает?

Мирко округлил глаза.

— Джинн прислал тех, кто нападёт!

— Умница. Герои быстро поняли, что Кровавая Луна — это они. Только что теперь делать, нападать или защищать, было непонятно. А Йор с первой минуты тянуло к Дереву.

Пока осматривались, Ви-Талик подружился с местным мальчиком: набрал с ним желудей и пожарил с лаймом, лимоном и специями. Илистар купил у торговца деревом отличный щит. А торговка из Боргашей сказала Харону: «Старейшина наш спятил. Какой ещё джинн? Бред».

Толком ни с кем не поговорив, герои побежали к друиду Блуму, а от него к Дереву. Оно было огромное: футов сто, а то и сто сорок в высоту и сорок в ширину. По преданию, внутри когда-то запечатался друид. А охраняли Дерево древние, живые ходячие деревья-тренты. Их Блум собрал по просьбе старейшины.

Герои решили: ладно, будем защищать. А если что, сами всё и сломаем.

— Хитрые!

— Злодеи, говорю же. Блум послал их в церковь поискать писания и дал коробочки для душ: деревянные, сплетённые из лоз, в листиках. И живые.

В церковь герои вошли без всякого плана и сразу начали драться. С мумиями, с их владыкой, с духами и монстрами. Ви-Талик чуть не умер, Кельтарас остался в одном ударе от смерти, Зариэль упал без сил.

— А Илистар?

— А по Илистару ни разу не попали. Такая броня. Кельтарас швырял огненное копьё, а Зариэль с Хароном кидали огненные шары прямо в середину. И они победили.

У пьедестала стоял архимаг, Аэлдари, как и Зариэль. Зариэль спросил его про магию крови, а тот отвечал загадками: «Скоро придёт Кровавая Луна… Я изучаю записи друида…» Ви-Талик не выдержал: «Хватит загадок! Говори прямо!» Архимаг закричал в ответ, они орали друг на друга, пока архимаг не обиделся и не улетел. Но успел шепнуть Зариэлю, что в землях Аэлдари, в городе Инта-Навайе, можно научиться магии. Не совсем разрешённой.

А на пьедестале остались листы, которые он читал. Записки друида.

— Что там было?

— Друида звали Орренд. Он пришёл к дубу, расколотому молнией. Все говорили: сжечь. А Орренд думал, что дерево не умирает, пока в нём кто-то есть. Он положил ладонь в трещину и попросил принять его. И за одну ночь кора сомкнулась у него на запястье. Потом кожа стала корой, пальцы ветками, потом плечо. Кровь его уходила в дерево, поэтому сок красный. Он так и написал: «Он красный, потому что это я».

Мирко натянул одеяло до носа.

— Дальше писал ученик. Учитель уже не мог: лицо его было в коре, глаза закрыты. И учитель говорил: дерево не может само. Ему нужен тот, кто согласился. Поэтому оно зовёт тех, в ком есть трещина, кто хочет перестать быть собой.

— Как Йор!

— Как Йор. И ещё: когда дерево примет второго, из первого выйдет семя. Камешек, красный и тёплый, собранный из всего, чем он был. И кто возьмёт его, сможет стать другим. «Это не дар. Это я, выжатый досуха. Не давайте его тем, кто хочет стать больше. Давайте тем, кто хочет стать другим».

Потом пришли люди, увидели лицо в коре и решили, что это бог. А ученик сказал им, что раз в год кто-то должен повиснуть на дереве. Это была неправда, дереву нужен был всего один, настоящий. Но ученик боялся, что иначе люди забудут, зачем дерево стоит. Повешенные не прорастали. Дерево ждало настоящего.

А на последнем листе ученик написал, что дерево зовёт уже его. И оставил правило: семя рождается, когда дерево ранено изнутри тем, кто входит. Чем больнее, тем крепче камень. А если дерево в это время рвут ещё и снаружи, камень родится недозрелым и возьмёт с того, кто его держит, то, чего не хватило. И последняя строчка: «Руку, которую отдаёшь, не вернуть. Это не плата. Это просто так работает».

— А души в коробочки они поймали?

— Ни одной. Зато узнали, что Кровавая Луна придёт завтра.

Часть пятая. Ночь пирогов и пожара

— Вернулись они в деревню и пошли есть пироги к одной бабушке. А Ви-Талик с Хароном поссорились, и Ви-Талик заказал Харону… порцию конской мочи.

— ФУ!

— И заплатил два серебряных. А кусок пирога стоил одну медную, а в серебряной сто медных. Выходит, за кружку он отдал цену двухсот кусков пирога! Бабушка пожала плечами и принесла.

Мирко катался по кровати.

— Харон, конечно, всё отшвырнул, они чуть не подрались, но разошлись. А Кельтарас к тому времени ушёл по своим делам.

Отец помолчал.

— Вот тут будет нехорошее место. Все пошли спать в домик друида. А Зариэль остался перекусить. Бабушкой с пирогами. Он же вампир. Выпил её, когда она осталась одна, а чтобы скрыть следы, бросил в таверну огненный шар и ушёл через чёрный ход. Только он не знал, что в таверне был ещё друид Блум.

Взрыв, огонь до неба! А Зариэль ушёл в ночь, к Дереву.

Илистар, Йор и Ви-Талик бросились спасать. А Харон даже не пошевелился. Ви-Талик после церкви был едва живой, ему в огонь нельзя. Но он чуть-чуть подлечился, бросился в пожар и вытащил друида.

— Ви-Талик герой!

— В ту ночь — да. Только у друида обгорела половина лица, не было руки и ноги, он кричал от боли. Илистар кое-как привёл его в чувство. А Йор послали в дом: «Там целебная мазь, у ванной, над печкой!» Йор забежала в дом и… забыла, зачем пришла. Видит красивую ванну, помнит, что надо что-то найти у печки, находит соль для ванны с листиками. И залезла купаться.

Мирко зарылся в подушку от смеха.

— Тогда Ви-Талик послал за мазью стражника. Тот вбегает, а там дама в ванне! «Ой, не могу, тут дама!» Пошли вдвоём с Ви-Таликом, забрали мазь и кое-как друида спасли.

Часть шестая. Красное солнце

— А утром солнце стало красным. Всё стало красным. Вся деревня пошла к Дереву защищаться. Там уже ждал Зариэль: из коры сочилась смола, багровая, как кровь.

А Йор тянуло к Дереву сильнее прежнего. Она потрогала ствол и нашла на нём лужу. Прямо на стволе, будто вода стоит стоймя. Сунула руку, и рука прошла внутрь. Старейшина закричал: «Нельзя! Это святое Дерево!» А Йор не послушала и вошла.

Внутри голос спросил: «Ты можешь стать друидом. Хочешь?» — «Хочу». — «Тогда дай мне свою руку». И рука у неё отпала, а из руки сделался посох леса. А сама Йор была теперь в Дереве и чувствовала весь лес, каждый корешок.

Старейшина крикнул: «Убить их всех!» И пошли в бой древние, стража, вся деревня. Тогда Харон взлетел и выпустил адское пламя, фиолетовое, страшное. Горела стража, трава, деревья. Йор чувствовала каждое горящее дерево, ей было больно, но она дралась корнями. Илистар призвал своих скелетов и коня. А в самом конце Йор подняла все корни, сколько было в лесу, и обрушила их вниз.

— И что?

— И больше вокруг ничего не осталось.

Мирко долго молчал.

— Получается, Дерево защитили?

— От тех, кто на него напал. Желание исполнено. По-джинновски.

Часть седьмая. Расплата

— Дерево отпустило Йор. А джинн появился у неё в голове и сказал: «Ты же хотела камень. Вот тебе камень». Он слепил его из красной смолы, и камень у неё в руке стал зелёным. «Приложи к груди». Йор приложила и стала друидом. В руке у неё появились волшебные ягоды, которые лечат.

— А Ви-Талику вернули пальцы?

Отец засмеялся.

— Ви-Талик начал ругаться: «Ты меня обманул!» А джинн: «Хочешь пальцы? Давай три золотых, я верну тебе три пальца». — «Точно?» — «Как договорились». Джинн сделал маленький колодец, который перенесёт всех домой. Ви-Талик бросил монеты, прыгнул… и пальцы вернулись.

— Ура!

— На ногах.

— ЧТО?!

— Три пальца, потерянные в комнате жадности, выросли у него на ногах. Вот поэтому, сынок, желания надо загадывать очень точно.

Мирко хохотал до икоты.

— Илистару джинн подарил кольцо, чтобы говорить с ним. Он же хотел подружиться. А Харон предложил джинну сделку: Кровавая Луна будет выполнять для него непростые заказы. Ведь это и был заказ. Джинну надо было исполнить желание старейшины, и для этого он прислал Кровавую Луну, ничего ей не сказав. Зариэль с джинном так и не поговорил. Ви-Талик был недоволен, остальные довольны. И все вернулись к себе в пустыню, на аванпост.

Вот и всё.

— Пап… это лучшая история. А завтра ещё расскажешь?

— Расскажу. Каждый вечер буду рассказывать. Спи.

Тишина.

Нет одеяла. Нет кровати. Нет Мирко.

Есть горячий песок под коленями, жёлтый камень и тёмный провал колодца. И голос, который звучит прямо в голове. Голос, который всё это время и был единственным, кто его слушал.

— Ну что, — говорит джинн. — Ты уверен, что хочешь именно такое будущее?

Мужчина медленно выдыхает. Пальцы у него дрожат.

— Да. Хочу, чтобы у меня был сын. Чтобы мы жили вместе. Чтобы я рассказывал ему такие истории. Каждый вечер.

— Хорошо, — отвечает джинн мягко, почти ласково. — Бросай монетку в колодец. И всё обязательно будет так, как ты сказал.

Монетка звякает о камень где-то далеко внизу.

— А теперь прыгай.

Дело о красном мундире

Мой старый знакомый, прежде ведавший счетами караванного двора, пришёл узнать, кто получит главный базар. Он принёс собственные записи: цены на провоз, чьи-то расписки, сложенный вчетверо лист, который всё время выскальзывал из тетради. Его занимали будущие сборы. Мне хотелось рассказать, что я обнаружил.

— Я сперва хочу понять, чего ждать от базара, — сказал он, разворачивая исписанный лист. — Кто-то уже уступил? Или они только разговаривают? Вы ведь следили за ними с самого прибытия.

— С ворот. Пока все трое остаются на своих местах.

— А дети Лур’Занна? Мне рассказывали, что дело дошло до детей.

— Их не похитили. Сына охрана вернула домой.

Он нашёл нужную строку и провёл по ней ногтем.

— Хорошо. Это я запишу… Хотя нет, погодите. Вы сказали «пока». Там что-то ещё было?

— Было. Начну с ворот, иначе придётся возвращаться.

Он устроил лист поверх тетради, кивнул и стал слушать.

В Рак’Велор пятеро вошли порознь. Женщина назвалась помощницей; этого хватило, чтобы её пропустили. Следующий сообщил, что направляется помогать важному асму. По его тону можно было предположить, что помощь требовалась всему городу, а караул досадным образом задерживал её прибытие. Третий устроился на повозке старика и въехал вместе с ним. Четвёртый объяснил, что прибыл на конференцию по компьютерным технологиям.

Мне доводилось слышать вымышленные профессии, но редко — настолько неудобные для уточняющих вопросов. Чтобы проверить эту легенду, караульному пришлось бы сперва выяснить, что такое компьютерные технологии. Он предпочёл пропустить посетителя.

Пятый говорил дольше остальных. Он объяснял цель своего появления, добавлял обстоятельства, исправлял впечатление, которое могли произвести предыдущие обстоятельства, и наконец остался за воротами.

Позднее я узнал их имена: Йор, Харон, Кель-Тарас, Персик Флексон и Илистар. Уже у ворот они проверяли взглядом, где остальные.

Илистар отошёл от караула и подождал около пяти минут. Затем вернулся. Стражник, занятый потоком людей и повозок, успел забыть прежний разговор. На этот раз посетитель вошёл спокойно.

— Постойте, он к тому же стражнику вернулся? — Знакомый перестал писать. — Который его только что не пустил?

Я подтвердил.

— Ну и выдержка. Я бы у соседних ворот попробовал, хоть полгорода обходить. Если тебя уже запомнили, второй раз лучше не соваться. Впрочем, тут ему повезло.

Он дописал строку и подул на неё. Я продолжил рассказ.

За воротами они стали искать таверну. Пятеро останавливались посреди прохода, задирали головы к вывескам. Илистар несколько раз пересчитал двери одного здания: лавка внизу, вход со двора, ещё дверь наверху. До меня долетело его удивлённое «несколько домов в одном доме». Харон оглядывал просветы между стенами, будто прикидывал, можно ли было оставить места побольше. Персик искал причину людской толчеи. Всё это напоминало мне приезды родственников из деревни: они тоже сперва пытались понять, по какому случаю собрался народ.

— Не местные, что ли? — спросила торговка, заметив, куда я смотрю. — Второй раз уже тут топчутся. Вы с ними?

— Нет. Кажется, ищут таверну.

— А, это да. Мой тоже из дому выйдет — обязательно надо где-нибудь присесть. Я говорю: возьми табурет, посиди со мной, у меня, может, дело найдётся. Нет, тут ему мешают.

Она перебирала застёжки. Я собирался спросить цену, но она уже вспомнила вчерашнюю обиду.

— Позвала корзину с полки снять. Он снял, поставил посреди прохода и ушёл. Я сперва думала — за водой, просила ведь с утра. Потом слышу, у соседей смеётся. Так до вечера через корзину и лазили, я и покупатели. Пришёл, ещё говорит: «Ты бы убрала». Самой убрать, значит… Ой, вы за чем подошли? Застёжку хотите?

Я взял ближайшую. Торговка приложила её к моему плащу и покачала головой.

— Эта мала, соскакивать будет. Подождите, тут были побольше.

Пока она искала, Харон вошёл в помещение стражи. Внутри послышалась возня. Затем ему громко объяснили, что повторять визит не следует. Объяснение включало угрозу отрубить ноги и ещё одну часть тела.

Его вышвырнули наружу пинком. Все упомянутые части остались на месте. Торговка перестала искать застёжку.

— Ой, так он к караулу полез? Я думала, дорогу спросить… Цел хоть?

Остальные четверо смотрели на дома.

— Хоть кто-нибудь спросил, за что его? — перебил меня знакомый.

— Я не слышал.

— Я бы за своим пошёл. Потом бы выругал, если сам полез. Но сперва спросил бы.

Харон поправил одежду и догнал остальных. Я расплатился за застёжку.

У стены стоял мальчик с деревянным корабликом. Он возился с ниткой на мачте. Когда пятеро двинулись дальше, убрал игрушку и пошёл следом.

Ваар’Кел принимал возле оранжереи. Посетитель успевал оставить деньги семье ещё до встречи с хозяином: гости закупились у его сына Таэр’Кела в лавке и прошли дальше.

Они ссылались на Вэй’Иссэн. Здесь обнаружилось, что она племянница хозяина. Для гостей это, кажется, было новостью; имя повторили ещё раз, уже с большим интересом.

Йор задержалась у растений. Вэйриса, дочь хозяина, ещё отвечала на один вопрос, когда посетительница уже присматривалась к следующему горшку.

— А если я несколько возьму, вы уступите? — спросила Йор.

Вэйриса подвязала стебель и проверила, держится ли он.

— Какие несколько?

— Этот. И вон тот, с краю. Может быть, ещё маленький…

— Эти вместе не ставьте, — сказала Вэйриса, отодвигая один горшок. — Вот этот надо отдельно.

— Хорошо, отдельно. А сколько за все три?

Вэйриса уже наклонилась к нижней полке. Йор повторила вопрос, и та наконец выпрямилась.

— За три? Сейчас посчитаю. Только маленький пока не продаётся, он ещё слабый.

— Я умею ухаживать.

— Тогда приходите за ним, когда окрепнет.

Йор хотела повернуть растение к свету и взялась за лист. Вэйриса тут же подставила ладонь под горшок.

— Снизу берите. Лист оторвётся.

— Не оторвался же, — пробормотала Йор, но перехватила горшок, как ей показали.

Вэйриса осмотрела лист. Видимых повреждений не нашлось; она погладила его пальцем и только после этого вернулась к разговору о цене.

У стекла стало жарко. Я расстегнул купленную застёжку и распахнул плащ. Йор просила показать ещё одно растение. Помощь с протезом была ей нужна всерьёз, но сейчас она подолгу расспрашивала даже о тех цветах, которые едва ли могли заменить руку.

Йор получила записку. Как я узнал затем, её приглашали наверх к двум часам: опасные растения продавались по отдельной договорённости.

Знакомый приподнял голову над тетрадью.

— Два часа, наверху… А кто записку передал? Не говорили?

— Вэйриса, дочь Ваар’Кела.

Он улыбнулся и стал складывать выступавший из тетради лист.

— Ну-ну. На нашем дворе тоже однажды записку передали. Я тогда решил, что за складской ключ расписаться зовут. Очень неудобно вышло. А Ваар’Кел-то знал?

— Приглашали посмотреть растения из закрытой продажи.

— Это вам потом сказали или вы сами так решили?

Я показал ему запись: «Закрытая торговля».

Он пожал плечами.

— Может, и торговля. Я бы всё же сходил узнать, кто наверху будет. Простите, вот листок мой, вы на него книжку положили.

Я приподнял книжку. Он вытянул лист и сунул его обратно в тетрадь, на этот раз сложенным вдвое.

О разговоре у Ваар’Кела я узнал со слов других. Легче всего было восстановить эпизод с повязкой интеллекта: его пересказывали с удовольствием.

Харону предложили скидку. Затем хозяин был готов отдать повязку даром. Харон оскорбился и попытался запугать Ваар’Кела. Кажется, тот на минуту пожалел о шутке. Разговор всё же продолжили.

У каждого из гостей была своя просьба: Илистар хотел выйти на связь с Гихеной, Йор искала помощи с протезом. Харона интересовали власть и деньги; Кель-Тарас выговорил поддержку на случай нужды. Персик искал помощи с созданием зомби, соединённого с механизмом. Взамен Ваар’Келу предстояло получить главный базар.

При этих словах знакомый придвинулся к столу.

— Вот с этого и надо было начинать. Кто ему мешает?

Кард’Тар ведал защитой, Лур’Занн — перевозками. У Инв’Шалара были связи со Светляками. Троих требовалось оттеснить от управления рынком; по крайней мере одного запрещалось убивать.

— Которого из троих нельзя? Это вы запишите мне отдельно, если знаете.

Я просмотрел страницу.

— Здесь не указано. Мне пересказали сам запрет.

Знакомый оставил на поле вопросительный знак.

— Вот это плохо. На дворе, когда велят все грузы принимать одинаково, а один особо беречь, я первым делом спрашиваю — чей. Тут тоже можно было бы понять, кого готовы потерять, а за кого боятся.

Я посмотрел на список. Прежде оговорка казалась мне помехой в рассказе; он сразу увидел в ней полезный вопрос.

— Даже если убрать одного, его люди останутся, — продолжал знакомый. — Возницы, управляющие, кто там ещё. Мне всё равно, кто сидит наверху, пока груз приходит. Если после их помощи груз встанет, платить будут с меня.

Он принялся искать сумму в расписках. Я подождал, потом указал на следующую страницу.

Начать решили с Лур’Занна. После ночного совета у пятерых был план: взять его сына и дочь в заложники, затем потребовать от отца отказаться от притязаний на базар.

За ту же ночь Йор получила чёрное контрабандное растение для будущего протеза. Его принесла Вэйриса, дочь Ваар’Кела. Возле записи «Закрытая торговля» я поставил галочку.

— Так она и правда растение принесла, — сказал знакомый. — А я уже подумал… Ну и ладно. Им и без семейной ссоры хлопот хватит.

Я поставил галочку и перевернул страницу.

Перед столкновением у дома логиста они зашли к Тром-Дру. Храм встретил их шумом механизмов и запахом пива. Приезжие смотрели, как работает пивоварня, потом выпили. Персик помолился и получил кружку пива с благословением.

Ручку кружки он исправил «Починкой». Рядом кто-то наклонился посмотреть. Мимо понесли тяжёлый груз; я отошёл за стол. Когда снова увидел Персика, он уже разговаривал со своими.

Харона было видно. Он разглядывал красную стражницу и следил за ней взглядом, когда та перемещалась. Я успел рассмотреть лицо, которое его заинтересовало, и записал: «Красная. Внимание Харона».

Возле дома Лур’Занна пятеро стали ходить медленнее. Они осматривались, возвращались, искали возможность подойти. Вокруг встречалась стража, которая разговаривала коротко и не располагала к ненужным знакомствам.

В городе запрещалось проливать кровь. Приезжие обсуждали, что оставалось позволенным: схватить, пригрозить, ударить без крови. Охрана слышала эти разговоры и поглядывала в их сторону.

Персик подозвал барда и договорился с ним за три медные монеты. Музыкант убрал монеты и поправил ремень.

— Что вам сыграть? Я разное знаю. Если песню хотите, скажите какую, я, может, и знаю, только названия иногда… Напойте, если что.

— Да играй что-нибудь, — сказал Персик, глядя на дом.

— Хорошо. Можно вот эту, сейчас. Она не длинная, а потом другую подберём.

Он взял несколько нот и посмотрел на Персика. Тот не обернулся, и бард продолжил.

Знакомый положил карандаш.

— А вот это мог быть сигнал. Не смейтесь, я серьёзно. Человек внутри услышит и выйдет, или окно откроет. У них уже всё могло быть оговорено, пока вы за ними ходили.

— Я и сам тогда прислушивался.

— Ну вот. Значит, и вы подумали.

Мелодия повторялась. Бард не смотрел на окна; он следил, чтобы носильщик не задел инструмент, и прервался, прижав его к груди.

— Сейчас, простите, сейчас продолжу, — сказал он, освобождая проход. — Вам хорошо слышно? Могу поближе встать, если надо.

Персик махнул рукой. Музыкант решил остаться на месте и начал снова, пропустив несколько тактов.

Женщина у прилавка напротив окликнула барда.

— Опять эту? Слушай, ты другую не можешь? В прошлый раз полдня тут пиликал, я потом сама её до вечера… Давай что-нибудь другое.

Бард сразу сбился.

— Конечно, могу другую. Я думал, та вам понравилась. Вы ведь сами просили, помните, когда дождь был?

— Когда это я просила? Я тебе говорила, что голова болит. Ладно, не надо вспоминать, играй уже, только другое.

Он заиграл другую мелодию.

— Теперь я уже не уверен насчёт сигнала, — сказал знакомый. — Хотя он мог подыграть ей, чтобы вы ничего не заметили.

— Мог, — согласился я. — Я продолжал ждать.

Из дома вышел Раур’Занн, сын логиста. За ним последовали мужчина в зелёном и стражница; в сопровождении различались зелёный и синий цвета. Дочь, Нэри’Занн, на улице в этой сцене я не видел.

План, рассчитанный на захват двух детей, теперь упирался в одного человека с двумя охранниками.

Персик пошёл за ним. Я держался сзади и наблюдал, как расстояние между ними сокращается. Он передавал товарищам сведения о сыне. Один из охранников услышал, остановился и преградил ему дорогу. Стражница обошла с другой стороны.

Я стоял у прилавка. Зелёный шагнул ближе, и Персик попятился в мою сторону. Музыканта отсюда уже не было видно.

Персика собирались увести на допрос. Он сопротивлялся этому намерению, пытаясь остановить мужчину в зелёном. Остальные вмешались. Разговор быстро перешёл в захваты и толчки. Оружие не пускали в ход; крови на камне я не заметил. В книжке появилась помета: «Без крови».

Илистар попытался повалить стражницу. Она тоже не намеревалась уступать. Получилось так неудачно для обоих, что они вместе рухнули на землю. Кто-то из стоявших рядом хмыкнул. Зелёный продолжал держать Персика. Тот пытался заговорить сразу со всеми.

У прилавка, в нескольких шагах от меня, остановился Харон. Он смотрел на возню. Я видел его сбоку; он повернул голову, и лицо уже было другим — тем, которое я запомнил в пивном храме. Из-за прилавка вышла стражница в красном.

Она приказала остановиться и объявила, что сама займётся допросом Персика. Распоряжение приняли. Зелёный и его спутница увели Раур’Занна обратно в дом. Персик остался с товарищами.

Дверь закрылась. Человек, стоявший возле меня, обошёл прилавок и продолжил путь. Я ещё смотрел на красный мундир.

Знакомый постучал карандашом по строке о стражнице.

— Всё-таки у них был свой человек. Теперь понятно, зачем Персик так близко полез. Знал, что если схватят, его передадут красной.

— Красной стражницей был Харон. Он принял облик той, которую видел в храме.

— Вы это видели сами? Или теперь так объясняете, потому что Персика отпустили?

— Видел превращение. Он остановился возле моего прилавка, между нами никто не стоял.

Знакомый подтянул к себе книжку.

— Тогда я поспешил. Решил, её наняли заранее. Рассказывайте дальше.

— А настоящая-то куда делась? Вы её видели после?

— Больше не видел.

— Ей ведь потом расскажут. «Вы, мол, там распоряжались». А она скажет, что не была там вовсе. И начнут разбираться… Вы за этим не проследили?

Мне пришлось признать, что я смотрел только на уходивших приезжих.

— Жаль, — сказал он. — Это бы ещё проверить. А ловко у него вышло, ничего не скажешь. Утром пинка дали, а теперь стоят, слушают. Цвет поменял — и пожалуйста.

Сын Лур’Занна был дома. Похищение сорвалось; отцу даже не успели предъявить требования. Персика на допрос не увели.

Приезжие стали отходить от дома.

Пятеро отправились на рынок. Они собирались попробовать снова, предварительно закупившись. На снаряжение ушло около шестидесяти процентов имевшихся денег.

Знакомый попросил повторить долю расходов и начал считать на свободном углу листа.

— Шесть десятых. От всего, что было? Или от того, что им заплатили?

— Они тратили свои. Ваар’Кел пока обещал содействие.

— А… — Он зачеркнул подсчёт. — Тогда понятно. Думал, им уже выдали вперёд. Я бы аванс хотя бы на припасы попросил, а они сразу в лавки. Впрочем, может, у них денег много было. Вы не знаете сколько?

Я покачал головой.

Он дописал сбоку вопросительный знак и вернул мне книжку.

На рынке приезжие задержались. Я потерял их у лавки ремней и спросил торговца, куда ушли пятеро.

Торговец повертел в руках конец ремня.

— Пятеро… Тут много ходит. С утра ещё двое с возницей были, вам не те нужны?

Я описал Харона. Он припомнил и показал рукой за мою спину.

— Эти только что ушли, вы с ними разминулись, выходит. Прямо идите, там у навеса направо. Они про снаряжение спрашивали. А что, забыли у меня что-нибудь?

— Нет, мне с ними поговорить надо.

— Ну идите, далеко ещё не ушли.

В следующем ряду послышался знакомый голос. Возле торговли мелькнул кораблик. Я узнал мальчика и вернулся к наблюдению за сделкой.

В тот вечер в книжке появились цены. Про мальчика я ничего не записал.

Следующей остановкой оказался бордель. Там они потратили порядка трёх золотых.

Посредник-мусу работал прямо на улице: подходил к женщинам, предлагал подработать, уводил согласившихся. Клиентам назначали по пятьдесят серебряных; самим женщинам отдавали по семь или восемь медных.

Знакомый перестал писать.

— Серебряных? Пятьдесят серебряных с клиента, а им… Постойте, повторите, сколько им.

Я повторил. Он перестал считать.

— Семь или восемь, — проговорил он. — Медных. Да что же это…

Несколько секунд он смотрел на свои цифры, потом отложил карандаш.

— И женщины с ним шли?

— Кто соглашался, с тем он и уходил.

Знакомый потёр лицо обеими руками. Я подождал, прежде чем продолжить.

Йор завела разговор с одной из работниц. Она хотела получать сведения о посетителях.

Женщина выслушала её, придерживая ногой съехавшую туфлю. На вопрос об именах она ответила не сразу.

— Имена… Да они тут как скажут. Я и запоминаю-то не всегда. Один ходил, каждый раз по-разному назывался, мы сперва думали, их двое, братья. Потом уже поняли.

Она наклонилась поправить туфлю и выпрямилась с усталым вздохом.

— Вот если в лицо увижу, тогда могу узнать. А так, чтобы я вам по имени… Нет, не обещаю.

— Мне и по лицам подойдёт. Я приду ещё, — сказала Йор.

— Придёте — спросите меня. Только не как сейчас, с порога про всё, а… — Она покосилась на проход. — Ну вы понимаете. И запомните меня, пожалуйста. Тут столько спрашивают, я потом уже не помню, кому чего говорила.

Женщина спросила, можно ли ей идти. Йор кивнула. О встрече договорились; сведений о посетителях пока не было.

У входа я увидел мальчика с корабликом вместе с группой. Они завели его внутрь.

— Вы хотите сказать, мальчика тоже туда повели? — переспросил знакомый. — Зачем им ребёнок?

Я провёл пальцем по краю страницы.

— Не знаю. Я видел, как они вошли.

Он ждал продолжения. Я перевернул страницу.

— Позднее мне сообщили, что Кель-Тарас причинил ему вред. Подробностей у меня нет.

Знакомый отодвинул тетрадь.

— А остальные? Они в это время где были, знали хоть?

— Я не могу сказать, что видел или слышал каждый из них.

— Я спросил, что вы выяснили.

Мне не понравился его тон. Я уже собирался объяснить, почему нельзя обвинять всех на основании одного сообщения; он снял с книжки мою руку и вернул страницу назад.

— А с ребёнком что?

— У меня нет полного рассказа о том, что было после.

— Вы должны были узнать.

— Да.

Я выровнял край листа. Там хватало места для записи. Знакомый больше не спрашивал; я тоже молчал. Ответ про остальных был верен, и его удобно было повторять. К мальчику он нас не возвращал.

Все мои наблюдения лежали передо мной — аккуратные, полезные и недостаточные.

Через некоторое время знакомый собрал расписки. Один лист остался под моей книжкой; я сам его вынул.

— Ваар’Кел получил свой базар?

— Пока нет. Лур’Занн сохранил положение. Остальные тоже.

— Куда они пошли?

— Собирались к Морро’гару, к месту старой битвы. На этом рассказ заканчивается.

Он положил лист к остальным, но тетрадь не закрыл.

— Ваш рассказ, — сказал он.

Я не ответил.

После его ухода я снова открыл первую страницу. Ворота, повозка, пятеро приезжих. Я прочёл описание старика и остановился на следующей строке.

Там я вписал: «Мальчик. Деревянный кораблик. Мачта перевязана ниткой».