Летопись клана Кровавой Луны

Глава первая. О том, что было найдено в Сухой Чаше

Записано девятого августа со слов тех, кто вернулся

Четвёртый день красный камень вёл их на север, и чем дальше они шли, тем чаще в толще песчаника проступало иное – чёрное, стеклянистое, гладкое, вещество, которое не должно расти в камне и тем не менее росло. К вечеру четвёртого дня стены разошлись.

Чаша открылась внезапно, будто камень расступился, чтобы дать место чему-то, чего сам не желал вмещать. На дне стояла мутная недвижная вода, отступившая от собственных берегов на десяток шагов. Вокруг стояли дома с воспоминанием о крышах, торчало серое мёртвое колесо. Ни дыма, ни собак, ни голосов. Только ветер таскал песок через отворённые двери, туда и обратно, с упорством, наводившим на мысль о дыхании.

Они обыскали всё, и в этом состояло первое, что их встревожило. Не разграбленность – вычищенность: полы выметены дочиста, из стен вынуты даже гвозди. Люди, покидающие жильё в спешке, оставляют за собой сор своей жизни. Здесь сора не было вовсе.

В сарае нашлись бочки, полные человеческой мочи в количестве, которого не объяснить ни нуждой, ни обрядом. Их закрыли и более к ним не возвращались. Единственным живым существом в Сухой Чаше была мышь: она вышла к Геморрою сама, безбоязненно, будто ждала, и никто не понял, чем она питалась там, где не осталось ни зерна.

У дальнего кострища сидел человек и смотрел на северные скалы. Он назвался Тишаком, охотником, и первым, что произнёс, обращаясь к живым людям после неведомо какого срока одиночества, была просьба говорить тише.

Зверя в скалах взяли вместе. Он вышел единожды, с рёвом, в котором различался смех, и пал скорее, чем страх успел оформиться в мысль. Зефир сел над тушей с ножами и разбирал её долго, с удовольствием, о природе которого лучше не рассуждать.

Когда охотник воротился, ему объяснили – спокойно, без возвышения голоса, что страшнее всякого крика, – что Сухая Чаша отныне принадлежит клану, и он вместе с нею. Он поглядел на говоривших, затем на останки зверя, и согласился.

Спутников у него оказалось двое: Ржа, у которого под подвязанным рукавом не было руки, и Куль, который выбежал первым и осведомился, не следует ли пришедших пристрелить. Кель-Тарас поговорил с ним, и он передумал скоро.

Ночь та решила больше, чем решают сражения. Однорукий стоял подле Кель-Тараса, и они курили кальян, и добрая половина уговора о том, чем станет это место, прошла через дым. Куль вызвал Зефира состязаться в стрельбе и проиграл всё, что можно проиграть за вечер: сперва смеялся, затем умолк, затем отдал арбалет и ушёл в темноту.

Тогда же, с высоты сторожевой вышки, Геморрой заметил скелет.

Кости лежали у стены, и стена держала их цепью. Прикосновение отбросило его прочь – беззвучно, без гнева, с безличной уверенностью явления природы. Он поднялся и коснулся вновь. И вновь. И лишь тогда Харон произнёс то, чего не знал более никто: перед ними останки молодой асмийки, прикованной за неисполнение договора, и подобное не снимают.

Они пытались и не смогли. Кости остались дотягивать срок, которого не отменяет и смерть, – и мысль о том, что счёт этому сроку где-то ведётся до сих пор, не оставляла их всю ночь.

К полуночи охотник рассказал им о пещере.

Пауки падали с потолка беззвучно. Они горели изнутри – не пламенем, но чем-то, что удерживало жар в теле твари, не сжигая её. Их перебили; Зефир вскрыл убитому брюхо, съел то, что нашёл внутри, и до самого выхода не боялся огня.

Кристаллы дались тяжело и глупо, и в этом больше правды о них, нежели во всех их победах. Они поддевали и ловили, и камень лопался в ладонях; тянули верёвку над лавой, ползли, добывали ещё и разбивали ещё. И лишь много позже кто-то произнёс простейшее: их надлежит обнять и держать.

Затем случилось то, ради чего эта ночь будет пересказываться. Харон шагнул сквозь валун, заваливавший дальнюю каверну, и оказался по ту сторону один, в запертой каменной полости. Оставалось две минуты. Их достало: луч ударил в кристалл над завалом, и глыба сошла разом, будто снятая с полки, не тронув его ни на палец.

А за нею пробудилось то, что там спало. Оно горело так, что в каверне стало светло, как в полдень наверху. Его одолели; тело раскололось надвое, из половин поднялись двое, меньших и злее, – одолели и этих. Зефир протянул в угли руку, которая не была ему рождена, и извлёк ядро, целое, тяжёлое и тёплое, как чужое бьющееся сердце.

В глубине стояла дверь. Она подалась легко – гораздо легче, чем следовало бы поддаваться двери, простоявшей запертой дольше, чем существует память о людях в этих краях. Я не берусь утверждать, что им её отворили. Я лишь свидетельствую, что она отворилась.

Наверх они вынесли четыре больших синих камня и семь малых, ядро, чужой арбалет и мышь. Их ждала стоянка, со вчерашнего дня именуемая их стоянкой, и трое людей, со вчерашнего дня им принадлежащих.

Сухая Чаша, из которой всё выпили и ушли, впервые за многие годы кому-то понадобилась. И всё чаще думается, что это верно в обе стороны.

За открытой дверью было темно. В ту ночь туда не пошёл никто.

Никто из них.

Летопись шестая

Рассказ картёжника Тарима человеку, ехавшему на запад

— Дорога открыта, дружище. Можешь ехать хоть завтра.

Нет, я не шучу. Полгода была закрыта, теперь открыта. Тебе повезло - ты приехал после.

Сядь. Воды? Вот, бери мою, у меня целый кувшин, я сегодня богатый. Только сядь, потому что если ты поедешь туда, не зная, кто сидит на воде, ты доедешь до перешейка и начнёшь торговаться так, как торгуются с бандитами. А с ними так нельзя.

Я расскажу. Всё равно мне сегодня не с кем играть.

Их было пятеро, и вошли они с востока, что уже странно: с востока идут только те, кто заблудился. Впереди асм, красно-бурый, в трещинах, рога чёрные, волосы в узел. Глаза жёлтые и светятся, и он всё время немного улыбается. Его зовут Харон.

За ним хейльдрин, белый, как известь, с голым торсом и в плаще до земли. По руке синяя татуировка, которая горит сама. В этой земле хейльдрину как в печке, и он весь вечер сидел так, будто ему всё равно, и по нему было видно, чего это стоит.

Третьим - Илистар, крит, латы белые с золотом, на щите звезда в восемь концов. Дружище, я тридцать один год смотрю на людей и оцениваю их с порога, это у нас в крови. Я посмотрел на него и подумал: паладин ордена. Ошибся ровно на всё.

Четвёртый - Зариэль, аэлдари, белые волосы, красные глаза, лицо скучающее. Я запомнил его последним. Ты поймёшь почему.

Пятый - гонд. Про гонда объяснять не надо. Он вошёл в дверь боком, потому что прямо не пролезал.

Двое из них были в клане третий день. Их подобрали в дюнах, где они вдвоём дрались с пустынным скорпионом ростом с телегу, и гонд, когда панцирь треснул, разобрал зверя руками, как разбирают телегу на дрова. Это мне рассказали, я не видел. Но в такое я верю сразу.

II

Первым делом они попали к Юсте в лавку, и там я всё про них понял. Точнее, решил, что понял.

Юста продаёт проезжим обсидиан, шнурки, фляги и платки от солнца, и она вцепилась в асма, как клещ в собаку. Тот стал торговаться за графин. Дружище, они торговались двадцать минут. Он уходил от прилавка. Он возвращался. Он находил скол на горлышке, которого там не было. Она смеялась и не собиралась уступить и медяк, но, не устояв переде харизмой асма, уступила три. Графин он купил. И ещё две рубахи с конями, которые рисует их дочка - она в конюшне внизу, она заигрывала с ним всю дорогу, а он смотрел на полки.

Я стоял на лестнице и думал: ждать он умеет, любит долгую игру, с этим за стол лучше не садиться. Но все же я сел, уж очень люблю хороших игроков. Ты видишь, к чему я веду.

III

Играли втроём: асм, хейльдрин и я.

Первые круги я забирал всё. Я говорил с ними про дорогу, про цены, про то, как всё было раньше, а раньше всё было лучше, ты знаешь. Монеты шли ко мне ребром ладони. Хейльдрин играл как варвар: он ставил, потому что ему было скучно не ставить.

А потом я пошёл ва-банк.

Не спрашивай зачем. Я тебе объясню, а ты не поймёшь, потому что понять это может только тот, кто сидел. Я пошёл ва-банк, потому что мне было хорошо. Вот и вся причина. Мой отец говорил: жадность глупца - это не когда ты хочешь много, а когда ты хочешь ещё немного.

Я остался пустой в один заход.

Асм посмотрел на мои ноги и сказал:

— Хорошие сапоги.

Я знал, что он это скажет. Я сам бы это сказал. Это были сапоги извилистого пути, дружище, в них ты уходишь на пятнадцать шагов туда, где уже стоял, и стены тебе не помеха. Их не куют, их накладывают, и тот, кто мне их отдал, отдавал не по своей воле.

— Один кон, - говорю. - Против сапог.

Я согласился, потому что до сих пор считал себя за этим столом лучшим. Вот это и была вся моя ошибка, а не кости. Кости были просто костями.

Он надел их сразу, не отходя от стола. Прошёлся по залу. Хейльдрин заржал.

Перчатки остались при мне. Их я не поставил. Я, слава Торгу, ещё не совсем дурак - я дурак ровно наполовину, и это, если хочешь знать, самая опасная половина.

IV

Пока мы играли, паладин разговорился с хогом у стойки.

Хог начал рассказывать про себя. Он у нас говорит редко, и если начал - надо дослушать. Паладин не дослушал. Не помню, что он сказал, но сказал он это тем тоном, каким говорят прислуге. Наверху под крышей играли на трубе. Труба взяла ноту и на следующую не пошла.

— Могу отделать тебя прямо здесь, - говорит хог.

И тут - вот это ты запомни, если поедешь дальше и будешь заезжать сюда - снизу поднимается Юста. Она говорит ровно одну фразу:

— В доме не дерутся.

— Выйдем на улицу - сказал паладин

V

Смотреть вышли все. Хореш вытер стойку, положил тряпку и поднялся на балкон последним - он за вечер говорит слов десять и все по делу, но посмотреть вышел и он.

Хог достал револьвер.

Ты не с этих краёв, поэтому смотри не на ствол, а на барабан. Барабан у него пустой. Он всегда пустой - я заглядывал, когда хог оставлял его на стойке и отходил к бочке. Шесть чёрных дырок и ничего внутри, и никогда там ничего не было.

А свет из него всё равно выходит. По слову.

Кто про это не знает - обходит стойку по дуге. Кто знает - обходит шире.

Он поднял руку и разрядил в паладина всю обойму.

А паладин пошёл вперёд. Прямо сквозь. Латы у него белые с золотом, и на закате во дворе они горели, как окно. Он дошёл и достал хога мечом. Дважды. Я стоял на балконе и, честно тебе скажу, начал пересчитывать ставки.

И тогда хог взял его серебряной рукой за нагрудник и шагнул в сторону.

Не в сторону двора. В сторону.

Их не было один вдох. Во дворе за этот вдох стало жарче, чем было в полдень, и запахло горелым камнем. Потом паладин выпал обратно на глину, и подняться он не смог. Гихена коротка, если тебя проносят через неё за шиворот.

Хог убрал револьвер и пошёл к лестнице. Он не добивал. Он просто закончил и шел за очередным стаканом "Драконьего виски". И тут с балкона спрыгнул гонд.

Он приземлился так, что у меня в кружке подпрыгнуло. Взял хога за плечо и сказал: — Ты не закончил. Он дышит.

Паладин встал. Утёрся, залечил себе, сколько было, и пошёл снова - и заметь, он не в грудь бил. Он бил в лицо, в кольцо, которое хог носит в носу. Он собирался снять кольцо вместе с носом.

Хог вывернулся и уронил его второй раз.

Потом поднялся в бар. Никто не сказал ни слова. Хореш поставил перед ним кружку раньше, чем он попросил, - и вот это, дружище, была единственная честная оценка за весь вечер.

VI

Хейльдрин подсел ко мне и спросил:

— Кто он вообще такой?

Джони Сильвер-Клык. Сорок четыре года, хог, медный, с серебряным клыком. Дуэлянт. Не «хороший стрелок», не «опасный человек» - дуэлянт, которому в этих краях не нашли равного, и искали, поверь мне, искали. Он сидит здесь третий день. Каждый вечер до закрытия, пьёт медленно и одно и то же.

— А чего сидит? - спрашивает хейльдрин.

Хорошая мысль, сказал я. Спроси у него сам.

VII

Джони второй раз за вечер начал ту же историю, и на этот раз его дослушали.

Был взрыв. В нём погибла вся его семья, и в нём же ему оторвало руку ниже локтя. Серебро он носит с тех пор - двадцать лет.

Серебро мягкое, дружище. За двадцать лет запястье выработалось. Кисть держит хват через раз, а по утрам не разжимается вовсе, и он греет её о кружку, пока не отпустит. Он положил руку на стойку и показал. Просто положил и показал, как товар.

Руку ему всё это время перебирал Дуглас, кузнец, хог, знакомы двадцать лет. Это не заказчик и мастер, это единственная его настоящая дружба, а таких вещей в пустыне не покупают ни за какие деньги, я тебе как торговец говорю.

Дуглас отлил ему новую кисть. Медь с серебром, живой сустав, полгода работы. Сел в повозку, вёз её западной дорогой - другой дороги в эту дыру нет.

У них парный камень сообщений, одно короткое слово в сутки. Через камень Джони разобрал: обоз взяли на перешейке, всех прочих через неделю отпустили, а Дугласа держат. Двадцать ублюдков его охраняют, дружище.

VIII

А теперь про аэлдари. Про того, скучного.

Он подсел ко мне под конец вечера с таким лицом, будто делает мне одолжение, и предложил игру для детей: камень в одной руке, угадывай.

Я торгую и играю всю жизнь. Я знаю, чем такие игры кончаются, и я знаю единственный способ их выиграть.

— Беру эту, - говорю. - Но сначала открой другую.

Он открыл. Ладонь была пустая.

Дружище, я смотрел в неё. Я смотрел в неё в упор с двух шагов, и она была пустая, и камень оказался во второй - ровно в тот миг, когда первая раскрылась. Не раньше. Я видел, что он появился, и не видел, откуда.

Сорок серебряных.

Я тебе не про деньги говорю. У нас, у мусуфов, есть дар - мы всегда знаем, на сколько нас обманывают. Не догадываемся, а знаем, как ты знаешь, что вода тёплая. Так вот, в тот вечер я не знал ничего.

Он забрал сорок серебряных и вернулся к своим с тем же скучающим лицом. На вещи я больше не играю, у меня их больше нет.

IX

Ночью гонд и аэлдари ушли искать еду. Тут у дороги стоял человек. Телега со сломанной осью, костёр, курица на палке. Мусуф, лет пятидесяти, звали Дарум. Возчик. Вёз товар из Круга Оттисков, влетел в темноте на камень.

Я лично его не знал. Но я знаю таких как он, торгашей. У него на поясе была бляха перевозчика и одно кольцо - у нас даже нищий носит одно украшение, иначе ты не человек, а просто ноги в пыли.

Его выпили досуха и сожгли на его же костре. Понимаешь ли ты, что я тебе сейчас сказал. Выпили. Досуха. В земле, где водой клянутся.

Утром я вышел и увидел телегу с курицей в золе, и мне стало холодно на солнце. Никто её не тронул до сих пор. Она вон там стоит, за поворотом, можешь посмотреть по дороге.

Где-то в Круге Оттисков до сих пор ждут товар и человека, который его вёз.

Вот это и есть та цена, дружище, которую я тебе продаю вместе с открытой дорогой. Хочешь ехать - езжай. Но знай, кто её открыл.

X

Утром они сложили то, что рассказал Джони, с картой, которую им дал Тишак из лагеря у Сухой Чаши. У Тишака, кстати, теперь галстук. Галстук в пустыне значит, что у человека появились партнёры, и я бы на месте Тишака хорошенько подумал, кто кому партнёр.

Место сошлось одно. Старый аванпост на полуострове. Перешеек шириной в две телеги, с трёх сторон вода, и воды в той земле больше нет нигде на много дней пути. Кто держит озеро, тот держит дорогу и продаёт её по своей цене. Держали её чужие.

Дальше я не видел. Пришлось раскошелиться за подробности.

Я заплатил три серебряных возчику, который шёл следом, и ещё две за истории - курнгу, который теперь стоит у тех ворот и который стоял за ними в тот день. Курнги врут, но врут в одну сторону.

План у клана был осторожный. Подойти, посмотреть, вернуться за Джони и брать место вместе с ним. Плана не случилось. Гонд вышел вперёд и снёс ворота с ноги.

Дальше рассказывать почти нечего, и в этом весь ужас. Из-под навесов побежали курнги, барнаки, боргаши, и первые падали под ноги вторым. Аэлдари встал сзади и весь бой отматывал назад каждое неудачное мгновение - курнг сказал: «Он смотрел на нас, и то, что уже случилось, переставало быть». Паладин поднял из земли двух скелетов и пошёл с ними вдоль стены. Хейльдрин влез в самую гущу, где до него дотянуться легче всего, и был этому рад. Гонд шёл сквозь толпу и рвал глотки, и толпа расступалась не потому, что хотела.

Под конец асм и аэлдари сбросили в один угол по огненному шару, и десяток мелких кончился разом.

Тридцать голов, дружище.

Курнг поведал: он успел добежать до угла и обернуться. Один раз. Пока он бежал и оборачивался, всё кончилось.

Ещё он сказал, что после боя паладин ходил по лагерю и выбирал среди раненых. Выбрал одного, живого, и увёл за навесы. Что там было, курнг не знает и знать не хочет, а я не стал доплачивать за подробности. Мне же потом не заснуть.

XI

А хозяйка в это время сидела в башне и дописывала бумагу.

Вэй'Иссэн её зовут. Лелл'нар, из подземных городов, изгнанница. Одета в чёрное, приталенное, городской работы. И чистое.

Ты сейчас пропустил это мимо ушей. Не пропускай. В том лагере пыль в воде, пыль в еде и пыль в постели, там нет чистого ни у кого и никогда, а у неё чистое. За одну эту рубаху я бы отдал всё остальное добро, какое там лежало.

Она собирала это войско полгода. Она вышла на шум с арбалетом и с пером, забытым в другой руке.

— Отчего у меня все мертвы? И кто вы такие?

Гонд дошёл до неё раньше, чем она подняла арбалет. Хейльдрин шёл следом, и по его лицу читалось всё, что он собирается сделать, - и ты знаешь, я почти жалею, что она этого избежала.

Между ними встал асм. Тот самый, который двадцать минут торговался за графин. Он назвал условия сразу, как цену. Она сдаётся, отдаёт свои планы, служит клану и первым делом отдаёт кузнеца. Взамен остаётся жива.

Под чужой рукой на горле соглашаются на что угодно. Она согласилась. Она умная - она согласилась ровно в тот момент, когда цена была лучшей из возможных, и ни секундой позже.

Дугласа вывели из башни. Неделя в плену, у горна, и за неделю он не пожаловался ни разу. Не начал и теперь. Только прикрыл глаза ладонью - отвык от такого света.

Он спросил про свёрток, который вез своему драгоценному и единственному другу. Барнаки развернули его в первый же вечер, дружище. Они увидели медь с серебром и поняли ровно то, что могли понять. Кисть с живым суставом, которую Дуглас лил полгода, пошла в горн.

Из неё отковали щит. Обычный щит, чтобы держать перед мордой в драке.

Вот теперь считай со мной, ты же торговец. Полгода работы мастера. Двадцать лет дружбы. Рука, которая по утрам не разжимается, и надежда на то, что она разожмётся. И на другой чаше - кусок железа, который любой кузнец в любом городе сделает за день из чего угодно.

Такой сделки я в жизни не видел. И заметь: её никто не заключал. Она просто случилась, потому что кто-то не понял, что держит в руках.

XIII

Оттиск они поставили в Круге, у Хаддума.

Хаддум монет не берёт вообще. Он берёт истории. Ему рассказал паладин - свою, целиком, не жалея подробностей. Я бы дорого дал послушать, но меня там не было, а такие вещи в пересказ не идут.

За историю Хаддум объяснил им, что такое цветные кристаллы. Это души, которые бегут из Гихены, а бежать оттуда некуда, и они запираются в первом попавшемся камне. Синий - обычный смертный. Красный - тот, кто побежал уже под пытками, и оттого камень налит болью и лопается от удара. Зелёный - душа животного, которое кто-то любил, а оно всё равно попало туда. Оранжевый - душа демона. Оранжевый киркой не берут, нужен особый бур.

Асм хотел пообещать, что сохранит ей жизнь. И осёкся. Прямо на слове осёкся, дружище, - я бы этому человеку налил.

Потому что в Круге слова значат ровно то, что значат. Пообещал сохранить жизнь - отвечай за жажду, за старость, за чужой нож в спину, за то, что она подавится костью. Он это увидел за секунду до того, как сказал.

Он пообещал, что не убьёт её сам, а Она пообещала служить верно, не предавать клан Кровавой Луны и делать, что велят.

Печать легла на обе ладони.

XIV

Вот и всё, дружище. Дорога открыта. Езжай.

Только знай, кто теперь сидит на воде: чистая женщина из-под земли, семь или восемь уцелевших курнгов, кузнец, у которого появился новый дом, и пятеро, которые за полминуты купили себе озеро, не заплатив ни монеты.

И вот что я тебе скажу напоследок, а потом мы всё-таки выпьем.

Видишь, наверху сидит хог с серебряной рукой? Он там каждый вечер до закрытия, пьёт медленно и одно и то же.

Он ещё не знает и кто-то должен ему сказать.

Не смотри на меня. Я картёжник. Я плохие новости не продаю, я их только покупаю, - и знаешь, дружище, за эту я бы доплатил, лишь бы её у меня забрали.